![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
sandy_catПросто выписки, что показалось любопытным:
Часто забывается, что русская классика, в отличие от классики любой из западных культур, создавалась в сравнительно короткие сроки. От Данте до Гоцци и Гольдони прошло пять веков. От Шекспира до Диккенса — три. А от «Капитанской дочки» до «Анны Карениной» — всего 40 лет.
Французы времен Мольера даже не задавались вопросами, которые стали волновать их при Гюго. На Западе за несколько столетий литература успевала вместе с обществом преодолеть тяжелые испытания и утратить интерес к проблемам, которые еще вчера казались неразрешимыми. Жизнь неоднократно менялась на глазах у писателей и читателей.
Русская же классика расцвела буквально на глазах у двух-трех поколений, которые существовали в сравнительно близкой реальности, не потрясенной пока ни мировыми войнами, ни революциями. Дворянину XIX века было гораздо проще понять собственного прапрадеда, жившего столетием раньше. Они сходным образом видели мир и почти одинаково отвечали на похожие вызовы времени.
Мы остановились на нескольких, наиболее известных нашим современникам текстах конца XVIII — первой трети XIX века — времени, когда и была завязана пуповина русской классики. Сложился национальный литературный язык, и появились первые самостоятельные книги, хотя и перекликавшиеся с европейскими литературными новинками, но уже перенесенные на родную почву. А затем — и выросшие из нее самой.
Подобное оказалось возможным уже у Д. И. Фонвизина в «Недоросле», где классический сюжет освобождения прекрасной невесты наложен на такую густую, такую унавоженную крепостничеством обыденность русской глубинки, что воспринимается как нечто совершенно «домашнее».
Самая сложная проблема — проблема умолчаний. Если изучать текст, только исходя из него самого, в отрыве от внешних обстоятельств написания и бытования, то подобная проблема не возникает. Можно, никого не обманывая, просто не говорить о целом букете реалий, нашедших отражение в художественном произведении. Но стоит потянуть за нитки, и на свет оказывается вытащено множество «неудобных» моментов. Например, повороты сюжета гоголевской пьесы «Ревизор» плотно связаны с теми проверками, которые проводили Третье отделение и Корпус жандармов. Рассказ о чем в недавнее время, мягко говоря, не поощрялся.
А вот при рассмотрении повседневности 30-х годов XIX века картина приобретает новые оттенки. Можно напрямую говорить о совпадении некоторых коллизий с отчетами «голубых мундиров» и даже с мемуарами А. X. Бенкендорфа. Хуже того: у Хлестакова усматриваются черты, которые современники замечали в… императоре Николае I.
...
По легенде, незадолго до смерти разбитый параличом Фонвизин катался на коляске под окнами университета и кричал: «Вот до чего доводит литература! Никогда не становитесь литераторами!»
Правда это или вымысел, разбираться биографам. Тем более что пять своих «ударов» (то есть инсультов) Денис Иванович получил не за печатные шалости, а за участие в политике. С таким же успехом он мог кататься под окнами Сената и кричать: «Вот до чего доводит государственная служба!»
Главные интеллектуальные силы сосредоточились при дворе, в высших учреждениях и гвардии. Показателен пример Кабинета императрицы, который занимался не только сугубо государственными делами: статс-секретари постоянно переводили, сочиняли, редактировали. Правились статьи и пьесы монархини, создавались собственные философские и публицистические произведения. Среди шестнадцати статс-секретарей, известных за все царствование, трудно назвать не писавшего. Здесь работали такие заметные авторы, как Г. Н. Теплов, И. П. Елагин, Г. В. Козицкий, С. М. Козьмин, А. В. Олсуфьев.
Но тонкий слой нарождавшейся чиновной интеллигенции был сервилен по отношению к государыне. Для свободы самовыражения в России в тот момент не существовало еще ни самостоятельных издательств, ни прессы, хоть в малой степени отделенной от правительства, ни литературно-политических салонов. Отказываясь действовать вместе с императрицей, человек, даже чиновный, падал в пустоту.
Поэтому поиск высокопоставленного покровителя для литератора становился делом выживания. Фонвизину на протяжении долгих лет протежировал глава внешнеполитического ведомства Никита Иванович Панин — оппозиционер, сторонник великого князя Павла, создатель одного из первых в России конституционных проектов. Ему таланты драматурга, выпускника благородной гимназии при Московском университете, пришлись как нельзя кстати. Вместе с партией Панина секретарь переживал взлеты и падения, участвовал в интригах, не раз оказывался на волосок от гибели, что и привело к каскаду «ударов». Вот до чего доводит служба!
Чтобы понять, как далеко восприятие зрителя XXI века отстоит от цепи ассоциаций, которая возникала у современников Фонвизина, смотревших спектакль, приведем один пример. В первой же сцене госпожа Простакова уморительно бранит слугу Тришку за плохо сшитый кафтан. Насмерть запуганному мужу кажется, что обновка для сына «м…мешковата», хозяйка находит одежду тесной, а ее брат Тарас Скотинин — в самый раз: «сшит изряднехонько».
Живая зарисовка. Хозяйки часто ругались со слугами, требуя невозможного: то готовить, как французский повар, то шить не хуже, чем в лавке на Кузнецком Мосту, то укладывать волосы на манер платного куафера. И язык сочный, настоящий, именно таким говорили.
Но образованный человек того времени угадывал за кафтаном аллегорию — отсылку к журналу «Всякая всячина», который редактировала сама Екатерина II. Там по поводу неудачи Уложенной комиссии 1767 года императрица поместила притчу о недошитом кафтане.
Уложенная комиссия была созвана специально для того, чтобы создать новый свод законов, нечто вроде Общественного договора. Но интересы разных слоев населения оказались столь далеки друг от друга, а дискуссии порой так остры, что императрица предпочла сама «шить кафтан». С первых же строк Фонвизин начал браниться с Екатериной II: государыня любила выставлять себя «невеждой», автор доказывал, что непрофессионал не справляется с работой, что в России все привыкли делать «самоучкой», а стоит обратиться к мастерам. Однако тут же добавляет, что ранние законодатели Европы, может быть, «шили» еще хуже…
В самых ясных местах текста таятся волчьи ямы. Пьеса буквально пронизана отсылками к другим литературным произведениям, журнальной публицистике, тайным политическим проектам. Если зацепить этот пласт, она зазвучит на сотни голосов, которых мы сегодня не слышим.
Пожалуй, нет в мировой литературе другого произведения, которое, подобно «Недорослю», показывало бы момент столкновения благих законодательных начинаний и дремучей реальности.
Характерна сцена, где госпожа Простакова сначала униженно вымаливает у Стародума прощение за попытку насильно выдать его племянницу замуж, а получив таковое, готова кинуться на слуг с кулаками.
В первый момент кажется, что речь идет только о похищении главной героини комедии Софьи: «Теперь-то допытаюсь, кто из рук ее выпустил». Но присутствие в доме чиновника губернского правления Правдина указывает на сложность ситуации: дело не ограничилось одним преступлением, ведь проверяющий приехал к Простаковым, ничего не зная о сироте. Тогда зачем? Были жалобы на «варварства» госпожи? Именно за них «презлая фурия» хочет посчитаться со слугами.
Перед нами детектив, возникший задолго до появления жанра и вылитый в форму комедии нравов. Одно преступление прячется за другим. Но все нитки намеренно выпущены наружу.
Простаковым грозило лишение имущества. Согласно «Учреждению», в уездах существовали органы Дворянской опеки, в которые входили предводитель дворянства, судья и заседатели. Они избирали из числа родственников или соседей, имевших деревни в той же губернии, опекунов, которые до совершеннолетия наследника (в данном случае Митрофана) осуществляли управление имуществом.
Кто станет таким опекуном в пьесе? Самый близкий родственник — Тарас Скотинин, но его земли тоже вот-вот отберут, признав хозяина «порочным». Правдин говорит ему на прощание: «Не забудь, однако ж, оповестить всем Скотининым, чему они подвержены». Тарасу опекуном не бывать.
У Митрофана осталась еще родня — Стародум и Софья. Линия родства выстраивается следующим образом: мать Софьи — сестра Стародума, а отец — брат господина Простакова, значит, сирота носит ту же фамилию. Замужней женщине или вдове могли доверить опеку, но чаще в компании с парой родственников-мужчин. Софья скоро выйдет за Милона, племянника князя Честана, наместника. При наличии такого сильного покровителя дело об опеке пройдет без сучка без задоринки. Софье в помощь дадут супруга, но поскольку последний как офицер часто в отъездах, то опекунский совет попросит войти в дело еще и Стародума, человека отставного, то есть обладающего временем для управления имением.
Можно не сомневаться, что Митрофана не ограбят, даже чтобы возместить потери Софьи, чье движимое имущество разворовали его родители. Он отправляется служить и будет получать от опекунов нужную на содержание сумму.
Сколько продлится опека? Митрофан — недоросль, ему пятнадцать. Совершеннолетие в то время наступало в 21 год. Следовательно, шесть лет крестьяне будут чувствовать себя в безопасности. Затем Митрофан предстанет перед органами Дворянской опеки, чтобы доказать свое здравомыслие. Как писала Дашкова, достаточно было ответить на самые простые вопросы, чтобы удовлетворить совет. Имение вернут. Однако не сразу.
Пьеса написана в 1781 году. Весной 1782 года должна была состояться ее премьера. Если прибавить шесть лет, то получатся 1787–1788 годы. Начнется конфликт с Турцией, затем со Швецией. Молодой человек до окончания военных действий застрянет в армии и лишь после подписания мира в 1791 году явится домой требовать своего. К этому времени он поучаствует уже в сражениях, выслужит офицерский чин. Если его не убьют ни при осаде Очакова, ни при штурме Измаила, Митрофан получит наследство родителей. Позднее он женится — вероятно, на одной из дочерей четы Милонов: за прошедшие годы хозяйства срастутся, их трудно будет разрывать, а начав считать, кто кому должен за опеку, стороны запутаются. Недаром и Простаковы хотели выдать Софью в своем семейном кругу. По прошествии нескольких лет проще будет оставить всё, как есть, введя в управление разумную молодую барыню.
По характеру Митрофан — типичный вояка. Службу он не оставит, его будут ожидать баталии павловского царствования, включая Италийский поход Суворова, затем войны с революционной Францией. 25-летний срок службы он отметит где-то в 1807 году. Этот период знает много отставников после позорного Тильзитского мира. Первая развилка в судьбе бывшего «недоросля». Он сможет вернуться домой сорокалетним, полным сил мужчиной. Но привычка жить на всем готовом, неумение хозяйствовать… Герой Фонвизина мог и остаться на службе. Тогда его ждало продолжение приключений — войны с наполеоновской Францией, нашествие, горящая Москва, Заграничный поход… После чего действительно пора домой: все-таки шестой десяток. Но имения располагались под Москвой, они разорены. Существовало два выхода. Если у четы Простаковых была дочь, ее следовало выдать замуж за помещика из непострадавших губерний. Похожую судьбу будет готовить в «Горе от ума» своей дочери Софье отец Фамусов, сватая ее за Скалозуба, уроженца Малороссии.
К тому времени сам Митрофан — старый заслуженный офицер. Его могли взять преподавателем (пусть и строевой подготовки) в одно из новых военных учебных заведений. Так судьба нашего «недоросля», не способного отличить существительное от прилагательного, сделает круг. Он будет учить юношество — тянуть носок и не жаловаться.
Не подумайте, что это чистый вымысел. Подобных биографий множество. Ровесник Митрофанушки генерал П. А. Толстой повоюет еще и в николаевское время. Кстати, достойный Петр Александрович, тоже знатный подкаблучник у своей некрасивой, но богатой супруги, обладал чисто митрофановским отношением к наукам: «Он, кажется, полагал, что более того, что он знал, и знать не надо». Книг отродясь не читал, но был сметлив, а о службе выражался: «Это ж Россия, мать наша, понимать надо». После Тильзитского мира Александр I назначил его послом во Францию к Наполеону, видимо, с единственной целью, чтобы старый служака при каждом удобном случае говорил «нет». И сколько бы столичные острословы ни изощрялись на сей счет: «шлем посла — осла», — императору нужен был не дипломат, а «парламентер».
Интересно, что бы стал делать Митрофан, окажись он в Париже и доведись ему разговаривать с самим Бонапартом? Строго «наблюдать» волю государя. Фонвизин ни о чем подобном не знал и знать не мог. Для него расставание с персонажем произошло на первой степени самостоятельной жизни недоросля. «С тобой, дружок, знаю, что делать, — говорит Стародум. — Пошел-ко служить». И Митрофан отвечает: «По мне, куда велят».
Во времена Фонвизина, как и сейчас, зритель был особенно чувствителен к шуткам на злобу дня. Литературные красоты, сочный русский язык, связанный с отрицательным, но живым образом главной героини, разглядели не все и не сразу. А вот остроты и колкости в адрес правительства, критику императрицы и ее фаворитов уловили мгновенно. И бомбардировали актеров туго набитыми кошельками. Если сегодня зрители следят за бытовой канвой событий, стараясь перетерпеть нравоучительные пассажи, а читатели пролистывают зубодробительные монологи Стародума, то в момент первого представления картина была иной. Кому интересно наблюдать, как барыня бранит слуг? Это все видели. А вот завуалированные намеки на безнравственность двора выглядели интересно. Именно на них откликались, им рукоплескали, ради них вскакивали с мест, хватали кресла за спинки и колотили ими об пол.
Фонвизин действительно стал первым русским модным драматургом. И сознаемся, к стыду предков, что причина вовсе не в художественных достоинствах пьесы, а в ее политическом подтексте.
Да-да, автор собирается сосредоточить внимание на монологах дядюшки. Ведь они — не что иное, как укороченная для цензуры версия тайного конституционного проекта, который Фонвизин редактировал для Никиты Панина. Стародум не проговаривает со сцены запретного, но подводит зрителей к черте, за которой самостоятельно можно сделать нужные выводы.
Восстановим логику, и скучный текст запестрит политическими аллюзиями. Сначала Стародум обрушивается на двор. Там нет ни правды, ни чести, ни достоинства. «Первое, что показалось мне странным, — говорит он Правдину, — что в этой стороне никто по большой дороге прямо не ездит, а все объезжают крюком, надеясь доехать поскорее… Двое встретившись, разойтиться не могут».
Последняя фраза намекала на хорошо известную по слухам историю: Орлов встретил на лестнице Потемкина. «Что нового при дворе?» — спросил Григорий Александрович. Собеседник пожал плечами: «Что тут может быть нового? Ты поднимаешься, я иду вниз».
«Один другого сваливает, — продолжал Стародум, — и тот, кто на ногах, не поднимает уже никогда того, кто на земле». Этот пассаж снова отсылал зрителей к Орлову. Через несколько лет после окончания фавора Григорий Григорьевич женился на своей кузине Екатерине Николаевне Зиновьевой — юной, нежной поэтессе, давно влюбленной в него. Брак в такой близости родства запрещался церковью. Молодых должны были разлучить — мужа посадить в крепость, жену постричь в монастырь. При обсуждении этого дела в совете все сановники высказались за суровую кару, никто уже не боялся бессильного временщика. Только бывший гетман Украины Кирилл Григорьевич Разумовский, отличавшийся чувством юмора, заметил, что для протокола не хватает выписки из правил кулачных боев, заядлыми любителями которых являлись Орловы. И пояснил: «Лежачего не бьют».
В реальности дело обстояло несколько иначе. Екатерина II отказалась подписать приговор сановников со словами: «Рука не поднимается». Слишком многим она была обязана Орловым, чтобы выдавать беспутного, но доброго Гри Гри на растерзание. Кроме того, в нужный момент за старого противника заступился Потемкин: в личной записке он просил императрицу даровать Зиновьевой шифр статс-дамы и тем закрыть дело, фактически признав брак.
Но этой части истории публика не знала. Первая же версия про «лежачего» была у всех на слуху. Отсылая к ней, Фонвизин лишний раз подчеркивал хищное соперничество, царившее при дворе.
Автор «Недоросля» не питал верноподданнических чувств. Образ Простаковой — темной, необразованной, дикой помещицы — имеет одну грань, на которую редко обращают внимание. Отрицательная героиня распоряжается имением не по праву. Ведь должен был бы действовать муж, а хозяйство оказывается в руках жены — «презлой фурии». Простакова, как она подана в пьесе, — это, помимо прочего, возражение автора против женского правления. И шире — против доминирования женского начала в обществе. Здесь Фонвизин двигался в русле всей пропавловской публицистики. Конечно, никакого знака равенства между героиней «Недоросля» и Екатериной II быть не могло. А вот намек на «казанскую помещицу», каковой императрица объявила себя в разгар Пугачевщины, имелся.
Часто забывается, что русская классика, в отличие от классики любой из западных культур, создавалась в сравнительно короткие сроки. От Данте до Гоцци и Гольдони прошло пять веков. От Шекспира до Диккенса — три. А от «Капитанской дочки» до «Анны Карениной» — всего 40 лет.
Французы времен Мольера даже не задавались вопросами, которые стали волновать их при Гюго. На Западе за несколько столетий литература успевала вместе с обществом преодолеть тяжелые испытания и утратить интерес к проблемам, которые еще вчера казались неразрешимыми. Жизнь неоднократно менялась на глазах у писателей и читателей.
Русская же классика расцвела буквально на глазах у двух-трех поколений, которые существовали в сравнительно близкой реальности, не потрясенной пока ни мировыми войнами, ни революциями. Дворянину XIX века было гораздо проще понять собственного прапрадеда, жившего столетием раньше. Они сходным образом видели мир и почти одинаково отвечали на похожие вызовы времени.
Мы остановились на нескольких, наиболее известных нашим современникам текстах конца XVIII — первой трети XIX века — времени, когда и была завязана пуповина русской классики. Сложился национальный литературный язык, и появились первые самостоятельные книги, хотя и перекликавшиеся с европейскими литературными новинками, но уже перенесенные на родную почву. А затем — и выросшие из нее самой.
Подобное оказалось возможным уже у Д. И. Фонвизина в «Недоросле», где классический сюжет освобождения прекрасной невесты наложен на такую густую, такую унавоженную крепостничеством обыденность русской глубинки, что воспринимается как нечто совершенно «домашнее».
Самая сложная проблема — проблема умолчаний. Если изучать текст, только исходя из него самого, в отрыве от внешних обстоятельств написания и бытования, то подобная проблема не возникает. Можно, никого не обманывая, просто не говорить о целом букете реалий, нашедших отражение в художественном произведении. Но стоит потянуть за нитки, и на свет оказывается вытащено множество «неудобных» моментов. Например, повороты сюжета гоголевской пьесы «Ревизор» плотно связаны с теми проверками, которые проводили Третье отделение и Корпус жандармов. Рассказ о чем в недавнее время, мягко говоря, не поощрялся.
А вот при рассмотрении повседневности 30-х годов XIX века картина приобретает новые оттенки. Можно напрямую говорить о совпадении некоторых коллизий с отчетами «голубых мундиров» и даже с мемуарами А. X. Бенкендорфа. Хуже того: у Хлестакова усматриваются черты, которые современники замечали в… императоре Николае I.
...
По легенде, незадолго до смерти разбитый параличом Фонвизин катался на коляске под окнами университета и кричал: «Вот до чего доводит литература! Никогда не становитесь литераторами!»
Правда это или вымысел, разбираться биографам. Тем более что пять своих «ударов» (то есть инсультов) Денис Иванович получил не за печатные шалости, а за участие в политике. С таким же успехом он мог кататься под окнами Сената и кричать: «Вот до чего доводит государственная служба!»
Главные интеллектуальные силы сосредоточились при дворе, в высших учреждениях и гвардии. Показателен пример Кабинета императрицы, который занимался не только сугубо государственными делами: статс-секретари постоянно переводили, сочиняли, редактировали. Правились статьи и пьесы монархини, создавались собственные философские и публицистические произведения. Среди шестнадцати статс-секретарей, известных за все царствование, трудно назвать не писавшего. Здесь работали такие заметные авторы, как Г. Н. Теплов, И. П. Елагин, Г. В. Козицкий, С. М. Козьмин, А. В. Олсуфьев.
Но тонкий слой нарождавшейся чиновной интеллигенции был сервилен по отношению к государыне. Для свободы самовыражения в России в тот момент не существовало еще ни самостоятельных издательств, ни прессы, хоть в малой степени отделенной от правительства, ни литературно-политических салонов. Отказываясь действовать вместе с императрицей, человек, даже чиновный, падал в пустоту.
Поэтому поиск высокопоставленного покровителя для литератора становился делом выживания. Фонвизину на протяжении долгих лет протежировал глава внешнеполитического ведомства Никита Иванович Панин — оппозиционер, сторонник великого князя Павла, создатель одного из первых в России конституционных проектов. Ему таланты драматурга, выпускника благородной гимназии при Московском университете, пришлись как нельзя кстати. Вместе с партией Панина секретарь переживал взлеты и падения, участвовал в интригах, не раз оказывался на волосок от гибели, что и привело к каскаду «ударов». Вот до чего доводит служба!
Чтобы понять, как далеко восприятие зрителя XXI века отстоит от цепи ассоциаций, которая возникала у современников Фонвизина, смотревших спектакль, приведем один пример. В первой же сцене госпожа Простакова уморительно бранит слугу Тришку за плохо сшитый кафтан. Насмерть запуганному мужу кажется, что обновка для сына «м…мешковата», хозяйка находит одежду тесной, а ее брат Тарас Скотинин — в самый раз: «сшит изряднехонько».
Живая зарисовка. Хозяйки часто ругались со слугами, требуя невозможного: то готовить, как французский повар, то шить не хуже, чем в лавке на Кузнецком Мосту, то укладывать волосы на манер платного куафера. И язык сочный, настоящий, именно таким говорили.
Но образованный человек того времени угадывал за кафтаном аллегорию — отсылку к журналу «Всякая всячина», который редактировала сама Екатерина II. Там по поводу неудачи Уложенной комиссии 1767 года императрица поместила притчу о недошитом кафтане.
Уложенная комиссия была созвана специально для того, чтобы создать новый свод законов, нечто вроде Общественного договора. Но интересы разных слоев населения оказались столь далеки друг от друга, а дискуссии порой так остры, что императрица предпочла сама «шить кафтан». С первых же строк Фонвизин начал браниться с Екатериной II: государыня любила выставлять себя «невеждой», автор доказывал, что непрофессионал не справляется с работой, что в России все привыкли делать «самоучкой», а стоит обратиться к мастерам. Однако тут же добавляет, что ранние законодатели Европы, может быть, «шили» еще хуже…
В самых ясных местах текста таятся волчьи ямы. Пьеса буквально пронизана отсылками к другим литературным произведениям, журнальной публицистике, тайным политическим проектам. Если зацепить этот пласт, она зазвучит на сотни голосов, которых мы сегодня не слышим.
Пожалуй, нет в мировой литературе другого произведения, которое, подобно «Недорослю», показывало бы момент столкновения благих законодательных начинаний и дремучей реальности.
Характерна сцена, где госпожа Простакова сначала униженно вымаливает у Стародума прощение за попытку насильно выдать его племянницу замуж, а получив таковое, готова кинуться на слуг с кулаками.
В первый момент кажется, что речь идет только о похищении главной героини комедии Софьи: «Теперь-то допытаюсь, кто из рук ее выпустил». Но присутствие в доме чиновника губернского правления Правдина указывает на сложность ситуации: дело не ограничилось одним преступлением, ведь проверяющий приехал к Простаковым, ничего не зная о сироте. Тогда зачем? Были жалобы на «варварства» госпожи? Именно за них «презлая фурия» хочет посчитаться со слугами.
Перед нами детектив, возникший задолго до появления жанра и вылитый в форму комедии нравов. Одно преступление прячется за другим. Но все нитки намеренно выпущены наружу.
Простаковым грозило лишение имущества. Согласно «Учреждению», в уездах существовали органы Дворянской опеки, в которые входили предводитель дворянства, судья и заседатели. Они избирали из числа родственников или соседей, имевших деревни в той же губернии, опекунов, которые до совершеннолетия наследника (в данном случае Митрофана) осуществляли управление имуществом.
Кто станет таким опекуном в пьесе? Самый близкий родственник — Тарас Скотинин, но его земли тоже вот-вот отберут, признав хозяина «порочным». Правдин говорит ему на прощание: «Не забудь, однако ж, оповестить всем Скотининым, чему они подвержены». Тарасу опекуном не бывать.
У Митрофана осталась еще родня — Стародум и Софья. Линия родства выстраивается следующим образом: мать Софьи — сестра Стародума, а отец — брат господина Простакова, значит, сирота носит ту же фамилию. Замужней женщине или вдове могли доверить опеку, но чаще в компании с парой родственников-мужчин. Софья скоро выйдет за Милона, племянника князя Честана, наместника. При наличии такого сильного покровителя дело об опеке пройдет без сучка без задоринки. Софье в помощь дадут супруга, но поскольку последний как офицер часто в отъездах, то опекунский совет попросит войти в дело еще и Стародума, человека отставного, то есть обладающего временем для управления имением.
Можно не сомневаться, что Митрофана не ограбят, даже чтобы возместить потери Софьи, чье движимое имущество разворовали его родители. Он отправляется служить и будет получать от опекунов нужную на содержание сумму.
Сколько продлится опека? Митрофан — недоросль, ему пятнадцать. Совершеннолетие в то время наступало в 21 год. Следовательно, шесть лет крестьяне будут чувствовать себя в безопасности. Затем Митрофан предстанет перед органами Дворянской опеки, чтобы доказать свое здравомыслие. Как писала Дашкова, достаточно было ответить на самые простые вопросы, чтобы удовлетворить совет. Имение вернут. Однако не сразу.
Пьеса написана в 1781 году. Весной 1782 года должна была состояться ее премьера. Если прибавить шесть лет, то получатся 1787–1788 годы. Начнется конфликт с Турцией, затем со Швецией. Молодой человек до окончания военных действий застрянет в армии и лишь после подписания мира в 1791 году явится домой требовать своего. К этому времени он поучаствует уже в сражениях, выслужит офицерский чин. Если его не убьют ни при осаде Очакова, ни при штурме Измаила, Митрофан получит наследство родителей. Позднее он женится — вероятно, на одной из дочерей четы Милонов: за прошедшие годы хозяйства срастутся, их трудно будет разрывать, а начав считать, кто кому должен за опеку, стороны запутаются. Недаром и Простаковы хотели выдать Софью в своем семейном кругу. По прошествии нескольких лет проще будет оставить всё, как есть, введя в управление разумную молодую барыню.
По характеру Митрофан — типичный вояка. Службу он не оставит, его будут ожидать баталии павловского царствования, включая Италийский поход Суворова, затем войны с революционной Францией. 25-летний срок службы он отметит где-то в 1807 году. Этот период знает много отставников после позорного Тильзитского мира. Первая развилка в судьбе бывшего «недоросля». Он сможет вернуться домой сорокалетним, полным сил мужчиной. Но привычка жить на всем готовом, неумение хозяйствовать… Герой Фонвизина мог и остаться на службе. Тогда его ждало продолжение приключений — войны с наполеоновской Францией, нашествие, горящая Москва, Заграничный поход… После чего действительно пора домой: все-таки шестой десяток. Но имения располагались под Москвой, они разорены. Существовало два выхода. Если у четы Простаковых была дочь, ее следовало выдать замуж за помещика из непострадавших губерний. Похожую судьбу будет готовить в «Горе от ума» своей дочери Софье отец Фамусов, сватая ее за Скалозуба, уроженца Малороссии.
К тому времени сам Митрофан — старый заслуженный офицер. Его могли взять преподавателем (пусть и строевой подготовки) в одно из новых военных учебных заведений. Так судьба нашего «недоросля», не способного отличить существительное от прилагательного, сделает круг. Он будет учить юношество — тянуть носок и не жаловаться.
Не подумайте, что это чистый вымысел. Подобных биографий множество. Ровесник Митрофанушки генерал П. А. Толстой повоюет еще и в николаевское время. Кстати, достойный Петр Александрович, тоже знатный подкаблучник у своей некрасивой, но богатой супруги, обладал чисто митрофановским отношением к наукам: «Он, кажется, полагал, что более того, что он знал, и знать не надо». Книг отродясь не читал, но был сметлив, а о службе выражался: «Это ж Россия, мать наша, понимать надо». После Тильзитского мира Александр I назначил его послом во Францию к Наполеону, видимо, с единственной целью, чтобы старый служака при каждом удобном случае говорил «нет». И сколько бы столичные острословы ни изощрялись на сей счет: «шлем посла — осла», — императору нужен был не дипломат, а «парламентер».
Интересно, что бы стал делать Митрофан, окажись он в Париже и доведись ему разговаривать с самим Бонапартом? Строго «наблюдать» волю государя. Фонвизин ни о чем подобном не знал и знать не мог. Для него расставание с персонажем произошло на первой степени самостоятельной жизни недоросля. «С тобой, дружок, знаю, что делать, — говорит Стародум. — Пошел-ко служить». И Митрофан отвечает: «По мне, куда велят».
Во времена Фонвизина, как и сейчас, зритель был особенно чувствителен к шуткам на злобу дня. Литературные красоты, сочный русский язык, связанный с отрицательным, но живым образом главной героини, разглядели не все и не сразу. А вот остроты и колкости в адрес правительства, критику императрицы и ее фаворитов уловили мгновенно. И бомбардировали актеров туго набитыми кошельками. Если сегодня зрители следят за бытовой канвой событий, стараясь перетерпеть нравоучительные пассажи, а читатели пролистывают зубодробительные монологи Стародума, то в момент первого представления картина была иной. Кому интересно наблюдать, как барыня бранит слуг? Это все видели. А вот завуалированные намеки на безнравственность двора выглядели интересно. Именно на них откликались, им рукоплескали, ради них вскакивали с мест, хватали кресла за спинки и колотили ими об пол.
Фонвизин действительно стал первым русским модным драматургом. И сознаемся, к стыду предков, что причина вовсе не в художественных достоинствах пьесы, а в ее политическом подтексте.
Да-да, автор собирается сосредоточить внимание на монологах дядюшки. Ведь они — не что иное, как укороченная для цензуры версия тайного конституционного проекта, который Фонвизин редактировал для Никиты Панина. Стародум не проговаривает со сцены запретного, но подводит зрителей к черте, за которой самостоятельно можно сделать нужные выводы.
Восстановим логику, и скучный текст запестрит политическими аллюзиями. Сначала Стародум обрушивается на двор. Там нет ни правды, ни чести, ни достоинства. «Первое, что показалось мне странным, — говорит он Правдину, — что в этой стороне никто по большой дороге прямо не ездит, а все объезжают крюком, надеясь доехать поскорее… Двое встретившись, разойтиться не могут».
Последняя фраза намекала на хорошо известную по слухам историю: Орлов встретил на лестнице Потемкина. «Что нового при дворе?» — спросил Григорий Александрович. Собеседник пожал плечами: «Что тут может быть нового? Ты поднимаешься, я иду вниз».
«Один другого сваливает, — продолжал Стародум, — и тот, кто на ногах, не поднимает уже никогда того, кто на земле». Этот пассаж снова отсылал зрителей к Орлову. Через несколько лет после окончания фавора Григорий Григорьевич женился на своей кузине Екатерине Николаевне Зиновьевой — юной, нежной поэтессе, давно влюбленной в него. Брак в такой близости родства запрещался церковью. Молодых должны были разлучить — мужа посадить в крепость, жену постричь в монастырь. При обсуждении этого дела в совете все сановники высказались за суровую кару, никто уже не боялся бессильного временщика. Только бывший гетман Украины Кирилл Григорьевич Разумовский, отличавшийся чувством юмора, заметил, что для протокола не хватает выписки из правил кулачных боев, заядлыми любителями которых являлись Орловы. И пояснил: «Лежачего не бьют».
В реальности дело обстояло несколько иначе. Екатерина II отказалась подписать приговор сановников со словами: «Рука не поднимается». Слишком многим она была обязана Орловым, чтобы выдавать беспутного, но доброго Гри Гри на растерзание. Кроме того, в нужный момент за старого противника заступился Потемкин: в личной записке он просил императрицу даровать Зиновьевой шифр статс-дамы и тем закрыть дело, фактически признав брак.
Но этой части истории публика не знала. Первая же версия про «лежачего» была у всех на слуху. Отсылая к ней, Фонвизин лишний раз подчеркивал хищное соперничество, царившее при дворе.
Автор «Недоросля» не питал верноподданнических чувств. Образ Простаковой — темной, необразованной, дикой помещицы — имеет одну грань, на которую редко обращают внимание. Отрицательная героиня распоряжается имением не по праву. Ведь должен был бы действовать муж, а хозяйство оказывается в руках жены — «презлой фурии». Простакова, как она подана в пьесе, — это, помимо прочего, возражение автора против женского правления. И шире — против доминирования женского начала в обществе. Здесь Фонвизин двигался в русле всей пропавловской публицистики. Конечно, никакого знака равенства между героиней «Недоросля» и Екатериной II быть не могло. А вот намек на «казанскую помещицу», каковой императрица объявила себя в разгар Пугачевщины, имелся.
