sandy_cat | А Бабиков «Оранжерея» (Reply)

Каждая книга оставляет воспоминания о себе - сильные или слабые, яркие или тусклые - и воспоминания эти уникальны и неповторимы (я говорю, разумеется, о настоящих книгах). «Оранжерея» похожа на сон - ты просыпаешься, и первое время не можешь понять, было это на самом деле или нет? Жил ли на островах Каскада вольный народ мореходов, негоциантов и ученых? Писал ли свои удивительные записки потомок далматинских князей Марк Нечет? Придумал ли ради любви к прекрасной Розе мечтатель Матвей Сперанский целую страну, чтобы уничтожить ее в порыве отчаяния? Закрываешь книгу, но кажется, что еще можно вглядеться и увидеть «за бархатной занавесью подернутой дымкой холмистой страны в узорном окне (далекая туча, туманные острова, нежная лессировка заката, крошечный рыбак в красном плаще, несущий снасть)…». Пожалуй, язык книги местами вычурен, а местами избыточен - слишком уж высокую планку автор устанавливает с первых строк. Но именно такой язык способен очаровать и загипнотизировать читателя, а уж как он ценен в наше просто и практичное время и говорить не приходится. Каждое предложение можно сравнить с прихотливо извивающимся ручейком - не сразу можно догадаться, в какую сторону лежит его путь, но наступит миг - и все ручейки сольются в единый мощный поток, который подхватит и закружит читателя, не имеющего сил оторваться от книги.

Острова. Сквозь осеннюю дымку и кисею мороси виднеются идущие подряд большие ломти серо-зеленой суши, все еще, миллионы лет спустя, сохраняющие изначальную идею единства и общей формы - медведь с поднятой лапой. Мы быстро озираем: узкие песчаные отмели Утехи и Змеиного, северную лесистую часть Брега (медвежий загривок), широкую полосу фабричной экземы на его западной стороне, сходящие прямо в реку, как ступени античного портика, гранитные скальные уступы Альтуса, гибкий хвост уходящего в туннель поезда, тесноту городских кварталов, разделенных нитями каналов и улиц; мы замечаем на другой стороне главного острова воткнутый в вершину холма крошечный крестик менонитской церкви, нас привлекает серебристый отлив ольховых рощ по краям бурого распаханного поля, ограниченного с юга погребальной ямой росистого оврага. В пологой, волглой восточной оконечности главного острова тускло, как черные зеркальца, поблескивают карстовые озера. Отодвинув правым локтем большое холодное облако, чтобы не мешало, мы открываем для мысленного взора дальнюю часть архипелага, со слегка отставшим от остальных Вольным островом (медвежья лапа), с его желтыми проплешинами пастбищ и ровными рядами красноверхих казарм, и наконец, со вздохом духовного насыщения, под последние, медленно затихающие вдали звуки струнной коды мы замираем над сочными элизийскими лугами Ультимуса, прореженными карандашными линиями автомобильных дорог и шашечными квадратами погоста. Прищурившись напоследок, мы различаем среди рассыпанного у подножия холма рафинада склепов и базилик высокую серую часовню, в которой покоится прах первого князя Нечета…